Родине

 

Ветер травы росные колышет

и уходит в синие дожди.

Утонули серенькие крыши

в тяжком море беспокойной ржи.

Чуть дымится тёплый подорожник,

каплет солнце медленно с ветвей...

Родина!

Что может быть дороже

молчаливой верности твоей?

Прошумит дорога свежим ветром,

поседеет рано голова –

буду для тебя искать по свету

самые хорошие слова.

И пускай сойдусь с бедой любою

в незнакомой дальней стороне,

только б ты, с заботой и любовью,

вспоминала чаще обо мне.

Только б ты всегда своим участьем

вновь и вновь звала меня к борьбе...

Жизнь моя – в твоём огромном счастье!

И судьба моя – в твоей судьбе!

 

* * *

 

Голубые звёзды на сугробах,

тихий всплеск далёкого огня...

Край лесов, прекрасный и суровый,

вновь встречает молодо меня.

Прохожу вдоль опушённых просек,

и шаги упруги и легки.

Здесь приветят, здесь меня расспросят

и совет дадут мне земляки.

И я верю: сколько б ни кружило

и куда б меня ни занесло,

возвращусь домой –

и хлынет в жилы

Родины морозное тепло!

 

Десна

 

Встречай, Десна! Встречай и чествуй

охапкой синего тепла...

Знакомо светят над Трубчевском

малиновые купола.

Встречай и не играй в молчанку!

Шуми стремниною, вода!..

Летят на берег вместе с чайкой

разлуки долгие года.

Как встарь, беснуются на мелях

клинки скрещённые огня.

И льнёт к ногам, стыдясь и млея,

твоя зелёная волна.

Я снова на твоём приколе.

Ты песни юности мне спой.

Склонюсь, обветрен и спокоен,

над непокойной тишиной.

Ведь знаю: скоро, светом полны,

сквозь сон черёмух и рябин

твои ударят дерзко волны

в ладони крепкие турбин!

 

* * *

 

Иду домой, и день меня встречает

тем незабытым запахом полей...

И я в пейзаже милом замечаю

улыбку светлой Родины моей.

Она блестит то речкой из тумана,

то между туч над русой головой

прозрачною тоскою Левитана

и русской васильковой синевой.

 

* * *

 

                                      Г. С.

 

Неразгаданно синели

в травах смутные следы.

И горящею сиренью

окружали нас сады.

Я ресниц пугливых взмахи

близко чувствовал щекой.

И, как пойманная птаха,

билось сердце под рукой.

Прикасался, словно к чуду,

к тихо вздрогнувшим плечам…

Говорила: «Ты забудешь...»

«Не забуду!» – отвечал.

Но разлука досказала

за тебя и за меня

спешным говором вокзала,

точкой дальнею огня.

Если б всё переиначить

и опять прийти туда...

Ведь впервые – это значит

всё равно, что навсегда.

Виктор Сергеевич Козырев

 

     Виктор Сергеевич Козырев родился 14 октября 1940 года в Трубчевске. После школы и технического училища работал токарем на заводе, печатником в типографии, сотрудником в районной газете, где в 1957 году и было опубликовано его первое стихотворение «К звёздам».

  Послужбы в армии и окончания филологического факультета Смоленского пединститута снова работал в Трубчевске на разных должностях, в том числе и преподавателем общественных дисциплин в Трубчевском сельскохозяйственном техникуме.

   В 1970 году организовал в Трубчевске литературное объединение «Горизонт».

После переезда в Брянск работал руководителем Бюро пропаганды художественной литературы при Брянской писательской организации.

  В 1999-2000 годах возглавлял Брянское отделение Союза писателей России.

  Автор поэтических книг «Свет Родины» (1965), «Вокзалы ранних лет» (1967), «Облака» (1971), «Утреннее слово» (1975), «Свет трёх огней» (1982).

  Умер 15 января 2001 года. Похоронен в Брянске.

Ты мне снилась сегодня, мама…

                  

Встало медленно и туманно

утро белое над водой...

Ты мне снилась сегодня, мама,

синеглазой и молодой.

Снова пели о чём-то глухо

придорожные провода.

Тополиным весёлым пухом

улетали в луга года.

Память детства! Она упряма,

но ей счастье хранить дано...

Ведь недавно то было, мама?

Ведь недавно... и так давно.

Далеко ты сейчас, далёко.

Я люблю тебя всё нежней.

Не забыл я твоих уроков –

только жизнь оказалась сложней.

Только сделано мною мало,

пусть не будет мне это виной...

Ты мне снилась сегодня, мама,

синеглазой и молодой!

 

Музыка

 

                       Н. И. Рыленкову

 

Я открывал её не в залах,

она не цацкалась со мной...

Горячей пылью за возами

клубился год сорок седьмой.

Почти обугленный от жара,

наевшись всласть мучной бурды,

входил я в гвалт и мат базара,

как в тайну музыки входил.

Дымя огромною цигаркой,

устало прислонясь к столбу,

гадала грустная цыганка

на картах девкам про судьбу.

Блестели лица, ржали кони,

лоснились жёлтые горшки.

Гвоздили яростно в ладони

и матерились мужики.

Трещал в руках линялый ситец,

и пахло дёгтем от рогож...

Хоть что-нибудь осмыслить силясь,

я продирался сквозь галдёж.

Я шёл наивно озираясь,

июньским зноем весь облит,

туда, где у стены сарая

играл безногий инвалид.

Мне становилось сразу горше,

я отводил от пальцев взгляд.

Вздыхала старая гармошка,

и о солдате пел солдат.

Слетали с губ слова простые,

и, вникнув в горестный мотив,

стояла, слушая, Россия,

большие руки опустив.

А я сидел в тени двуколки,

мечтой недетскою томим.

И был солдат моим Чайковским,

и Глинкой был тогда моим.

Играл солдат.

И были сини

глаза забытые его.

Светились в них и боль, и сила,

и горькой правды торжество!

Звенела песня, как надежда,

без униженья, без тоски.

И бабы охали: «Сердешный», –

в картуз, кидая пятаки.

...Я открывал её не в залах,

она не цацкалась со мной,

она со мною вырастала

и вырастала со страной!

Когда теперь смотрю на сцену,

вдыхая сумрак красных лож,

я знаю звукам этим цену

и не приму за правду ложь.

Но стоит вновь им стиснуть сердце,

я слышу, слёзы затаив,

в аккордах Первого концерта

солдата горестный мотив!

 

Брянск

 

Пытаясь в прошлом разобраться

и вновь себя представить в нём,

я шёл рассветным, мокрым Брянском,

сопровождаемый дождём.

И город мягкий шелест слушал,

меня собою наполнял,

и открывал свою мне душу,

и вспоминать напоминал.

Он вёл меня, как добрый мастер,

в нелёгкий мир своих забот.

Он пах листвой, машинным маслом

и сам похож был на завод.

Он улыбался, весел, молод –

весны и света торжество.

Блестели ярко ключ и молот

в петлицах синеньких его.

Смотрел решительно и смело

и объяснять не уставал...

Цвела сирень, листва шумела

в лицо я город узнавал.

 

Вокзалы ранних лет

 

Родни нарядной пьяный гомон,

старушек белые платки.

Визжит гармошка у вагонов,

летают лихо каблуки.

Дымят махоркой злою деды,

нерезким взглядом нас боднув...

А мы все временно одеты,

а мы острижены «под нуль».

Поют девчата возле линий,

ещё состав наш недвижим...

А мы молчим, а мы отныне

уже не им принадлежим.

В вагонах жёстких душно, жарко,

в толкучке кружками бренчат.

На нас усталые сержанты

пока просительно кричат.

Но гармонист срывает пояс,

но гармонист на диво шустр.

И тихо трогается поезд,

и молкнет топот, гвалт и шум.

Нам в лица хлещет дождь навесно,

вокзал плывёт цветным пятном...

И машут,

машут

вслед невесты –

чтоб с нами встретиться потом!

 

Бывшие фронтовики

 

Да, на юности давней точка,

на висках негустых седина.

Уже замуж повышли дочки,

уже выросли сыновья.

Жизнь как жизнь – и с хорошим именем,

и грустить бы им не с руки,

но ночами,

ночами зимними

спят неважно фронтовики.

Снятся выстрелы им, пожарища

да томительный свет ракет.

И живые идут товарищи –

всем ребятам по двадцать лет.

И под ветками пляшет низко

неширокий огонь костра,

и хохочет красивая Нинка –

медсанбатовская сестра.

Ах, зазноба, Нинка-картинка...

Окровавленные бинты.

Что ж ты губы кусаешь, Нинка,

не хохочешь, а плачешь ты?

И невидяще смотришь долго,

и ручонки твои дрожат...

А ребята лежат у Волги

и под Брянском они лежат.

Замело их снегами синими,

стали лица их далеки...

И ночами,

ночами зимними

спят неважно фронтовики.

И понятны мне их метания

и ночами,

и в праздник, когда

они, звякая медалями,

облачаются в кителя.

Глянут в зеркало – сводит скулы

боль, что сродни вине...

Не по фронту они тоскуют –

По утерянному на войне.

 

Без названия

 

                            Б. О.

 

Окончен бой.

Отцокали копыта.

И только дым. И сумрак голубой...

Раскинув руки, я лежу убитый,

и облака летят над головой.

В глазах потухших – смертная усталость,

на мокром шлеме – смятая звезда.

И никого со мною не осталось,

ушли вперёд ребята навсегда.

Ушли вперёд лихие комиссары...

Над диким полем –

ветер гулевой.

Израненное солнце погасает,

И облака летят над головой!

Но это сон.

А между ним и мною

времён непраздных трагедийный свет...

О, сколько их шумело над страною –

смертей,

сражений,

судеб и побед!

Опять, опять к их горестным причалам

приводит память в тишине ночей.

Пусть к потрясеньям тем я непричастен –

я их отдачу чувствую в плече.

И всё ж всегда

в деталях тихих быта

одно видение владеет мной:

окончен бой,

и я лежу убитый,

и облака летят над головой!

  • w-facebook
  • Twitter Clean
  • w-googleplus