Надежда Кожевникова

Рассказы

БЛАГО

 

          Никифор лежал на пригорке и развлекался придуманной им самим игрой: берёшь любое слово, и представляешь, как оно выглядит, какое оно на вкус, на запах. Например, слово «река». Произносишь, и сразу же видишь что-то стремительное, переменчивое, прохладное. На вкус оно слегка кисловатое или солёное. Слово «трава» – это что-то в виде ступенек или частокола, вкус у него может быть разнообразным – от совсем пресного до жгучего и так дальше. Нельзя сказать, что игра очень весёлая, но надо же подпаску целый день чем-то занимать себя.

          Никифор посмотрел вниз, на луг. Там паслось деревенское стадо. Пасли коров – неделю один двор, за тем другой и так дальше по очереди. Всего бурёнок было тринадцать. Двенадцать щипали травку кучно, рядышком, и только своенравную, рыжую корову Ярку луговая трава не устраивала, она потихоньку отходила всё дальше в сторону села, где на огородах можно поживиться  чем-нибудь более вкусным.

Неподалёку, укрываясь от жары под невысоким кустом, лежал пёс Буян. Он тяпкал зубами, пытаясь поймать муху, которая взлетала и снова садилась ему на ухо, разодранное вчера вечером в бою с соседской собакой. Ранка на ухе была свежая и представляла для мухи большой интерес.  С другой стороны куста лежал отец Никифора, Мирон. Он спал и храпел так, как всегда храпит пьяный: делал длинный свистящий вдох, чуть задерживал дыхание и шумно выдыхал. Его тяжёлые, как кувалды, кулаки лежали на груди, голова со спутанными волосами неловко склонилась к плечу, борода воинственно торчала вверх. На неё-то  и перелетела муха, когда поняла, что с псом  договориться не получится. С бороды она перебралась на усы. Мирону стало щекотно, он чихнул и что-то грозно замычал, расправляя затекшую шею. Никифор вскочил, отогнал муху и прислушался к дыханию отца. «Слава Богу, не проснулся», – подумал он и осторожно прикрыл голову отца полотенцем, защищая лицо от солнца и вездесущей мухи.  А заодно и себя от вечного отцовского гнева и недовольства.

Внизу упрямая корова уже довольно далеко отошла от стада и ещё две бурёнки, решив тоже попытать счастья,  двинулись за ней следом.

– Буян, –  негромко позвал Никифор собаку, – гони!  – и показал на коров. Пёс пулей сорвался с места  и уже через минуту заворачивал строптивицу обратно. Корова бежала,  неуклюже взбрыкивая ногами, ещё не отяжелевшее от молока вымя моталось из стороны в сторону.

        – Молодец, молодец, – мальчик погладил собаку. –  Иди, погуляй, попей водички.

Собака направилась к ручью. Тень от куста снова сместилась в сторону, Никифор передвинулся следом за ней и прилёг. Новые слова для игры не шли в голову. Вспоминалось другое – то, как они с отцом недавно ездили в Стародуб. Этой весной Никифору исполнилось восемь лет, и отец впервые взял его с собой. А ещё раньше про Стародуб ему рассказывала бабушка. Она говорила, что это большой город, где до десяти, а то и больше, тысяч дворов, где есть мужская гимназия, пивоваренные и кожевенные заводы, несколько златоглавых церквей, а ещё там четыре раза в год проводят ярмарки. Вот на летнюю ярмарку они и ездили. С покупками-продажами управились быстро и к обеду уже выдвинулись обратно. На окраине, у трактира, отец остановил лошадь и стал её распрягать. Мальчик осмотрелся: с одной стороны дороги, довольно тесно друг к другу, стояли дома, а с другой бежала узенькая  речка. Возле неё,  на лугу прохаживались гуси. Отец стреножил коня и отпустил его пастись.

– Будь тут, – сказал он Никифору и пошёл в трактир, из открытых дверей которого пахло щами и свежевыпеченным хлебом. И хотя отец купил ему  на базаре пресную лепёшку, а квас они захватили с собой из дома, в животе  заурчало так, как будто сегодня он ничего не ел. Соскочив с телеги, мальчик перешел через дорогу и увидел на пригорке, окружённую высокими, старыми липами церковь. Её золотые купола блестели так ярко, что слепили глаза, а створки высоких дверей были открыты настежь. «Гляну быстренько – и назад», – решил Никифор.

Он подошёл и осторожно заглянул  вовнутрь: в церкви было прохладно и сумрачно. Света, падающего в узкие, высоко расположенные окна,  хватало для полноценного освещения только центральной её части. На подсвечниках догорали свечи, пахло расплавленным воском и ладаном. Сверху доносилось пение, оно было несколько монотонным, некоторые места повторялись многократно, но голоса звучали так чисто и проникновенно, так правильно сходились вместе и расходились по своим партиям, что Никифору захотелось плакать. Он давно не плакал. Последний раз, когда хоронили бабушку. Мама умерла в родах, и мальчика воспитывали отец и бабушка. Вернее, только бабушка – отец им практически не интересовался. Никифор слышал, как бабушка ругала его.  «Изверг! – говорила она отцу. – Дитё не может быть повинно в смерти матери, когда ты наконец это поймёшь?». Отец молчал, он всегда был молчаливым, замкнутым, всегда был не прочь выпить, а когда  бабушки не стало, пил часто.

            Там где жил Никифор, церкви не было и на Пасхальную службу отец водил его в храм в соседнее село. В том храме пахло горелым маслом, кислым человеческим потом и народу собиралось так много, что внизу, где стоял Никифор, дышать было совсем нечем. Длиннобородый, красноносый батюшка  так громко читал молитвы, что у мальчика гудело в голове, как в улье и хотелось только одного – поскорее домой.

          «А здесь, как в раю», – подумал Никифор. Неподалёку от него худенькая старушка гасила и собирала в коробку недогоревшие свечи. «Сейчас прогонит», – подумал он, всё же продвигаясь вперёд. И тут прямо перед Никифором появился батюшка, немолодой, высокий, в нарядной одежде с широкими рукавами, отороченными золотым шитьем. Мальчик попятился к двери.

   – Что ж ты испугался? Не бойся, иди сюда, – позвал его батюшка, – скажи, нравится тебе в храме?                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                              – Да, – собравшись с духом, ответил Никифор.    

         – Так не стой у двери. Проходи, помолись.

         – Ему? – спросил Никифор и показал на икону, на которой был изображён  Бог,  с худощавым лицом и строгими глазами.

         – Ему, – ответил батюшка.

         – Я боюсь его, – признался мальчик.

         – Почему? – спросил батюшка.

         – А зачем он так смотрит? – спросил Никифор.

         – Как так? –  не понял батюшка.

          – Ну, ну... строго, как будто наказать хочет, – осмелился высказать своё мнение Никифор.

         – А как же он должен смотреть? – улыбнулся батюшка. –  Он же не скоморох, чтобы всё время смеяться. Он – Создатель! Он создал всё это благо: и землю, и небо, и животных, и людей – меня, тебя – всех. Он оберегает нас, научает, следит за тем, чтобы мы исполняли его заповеди. Понял? Он как отец всем нам. Отец тебя учит?  – спросил он.

          – Учит… бьёт, – ответил Никифор и показал правую руку, которую сломал  в прошлом году, когда выпивший отец, не рассчитав  своей силы, толкнул его. Кость срослась неправильно. На правом предплечье образовался большой костный бугор.

          – Как тебя зовут? – батюшка погладил его по голове.

          – Никифор.

          – Отец любит тебя, и ты должен любить его, – сказал батюшка.

          – Я люблю, –  Мальчик говорил правду, потому что кроме отца и старого преданного пса Буяна любить ему было некого.

          – Что ты умеешь? Грамоте обучен? – батюшка смотрел на него доброжелательно и ласково.

         – Не обучен, умею только коров пасти, – Никифор опустил глаза, ему стало стыдно, что не оправдал надежд батюшки на его грамотность.

        – Ничего, ничего, – рука священника легла на голову мальчика, – всё ещё изменится. Я в детстве тоже коров пас, а теперь вот служу Господу. Постой-ка, смотри, что у меня есть! –  Он достал из складок одежды  белую холщовую тряпицу, развернул её и Никифор увидел, посыпанные сахаром, зелёные и розовые квадратики. Пухлые, с острыми уголками, они были похожи на крохотные подушечки.

         – Возьми. Это конфеты, –  батюшка протянул ему три квадратика.

         – Батюшка, – осмелев, вдруг сказал Никифор, – значит, всё,  что создал Бог, – благо? И коровы, и собаки, и...и я?

– Да, так оно и есть – благо, – улыбнулся батюшка.

Впервые в жизни в груди у Никифора шевельнулось приятное чувство собственной значимости и сопричастности с окружающим миром. Оказывается, это Бог создал его, оказывается, он – тоже благо.  Никифор положил в рот сразу все три конфеты и побежал к трактиру.

Ну вот, в своих воспоминаниях он наконец-то нашел слово, о котором ему хотелось бы подумать. Это слово «благо». Значит так – оно огромное и круглое, как пасхальный пирог, и такое же тёплое. И ещё оно сладкое, как те конфеты. А пахнет от него, как пахло в церкви – свечами, ладаном и ещё медовым пирогом, который пекла бабушка. Милая бабушка! Как живая встала она у него перед глазами. Вот он проснулся, сидит  за столом, а она подает ему большой кусок пирога и говорит: «Поешь, сынок, да беги на улицу – посмотри, утро-то какое выдалось! Прямо благодать Господня!»

Во сне Никифор уронил голову на пустую котомку, пальцы его руки разжались и оранжевое стёклышко, которое умело делать окружающий мир  весёлым и радостным, упало в траву.

Мирон сдёрнул с лица мешающую ему дышать тряпку, сел и уже хотел отчитать сына за то, что тот накрыл его с головой, но увидел, что Никифор спит, спит и улыбается во сне. И таким маленький и жалким показался он ему, что у Мирона защипало глаза, он перевернулся на живот и уткнулся лицом в пересохшую колючую траву.

Пёс Буян вдоволь напился воды. Земля у ручья была влажной и прохладной. Густой ивовый куст наклонился к земле, образуя шалаш. Старый пёс прилёг там и закрыл глаза.

Строптивая корова Ярка, поняла, что наблюдение за ней ослабло, и уже не таясь, решительным шагом направилась в сторону огородов.

             Что делать, если вас приручили

 

     На птичий переполох за соседским забором я отреагировала так, будто это мои собственные куры и утки носились по двору и орали, как резаные. Причиной  такой поспешной моей реакции была грядка с морковкой, вернее, её длительная прополка. Два часа вожусь, а конца и края нет – сорняков столько, что, кажется, месяц назад я не морковь сеяла, а именно их. И выглядят они, надо сказать, достойно – тёмно-зелёные, сытые,  коренастые, не то, что тонюсенькие ниточки-росточки будущих корнеплодов, беспомощно развалившиеся в разные стороны, прямо как волосы на лысеющей голове.

     Птичий ор и гомон – это уважительная причина, чтобы оставить надоевшую работу, поэтому уже через секунду я, балансируя у забора на опрокинутой пустой бочке, пыталась  заглянуть на соседский двор. Какие мадридские тайны заставили соседа соорудить вокруг своего дома такой высоченный забор, не знаю, но, приподнявшись на цыпочки, я всё же смогла увидеть, что во дворе кур и гусей  гоняет собака.

Соседские собаки – это боль моей души в течение нескольких последних лет. Почему? Да потому, что человеку, привыкшему каждое утро и вечер слушать  академическое соловьиное пение, трудно полюбить вульгарный собачий лай. Вот в этом вишеннике, где я, пытаясь заглянуть за забор, испытываю на выносливость свой вестибулярный аппарат, раньше жили соловьи.  Они вили гнёзда, выводили птенцов и пели, пели... К сожалению, их нежные оратории не вынесли конкуренции с тяжёлым собачьим «роком», и они  поменяли место жительства.

     Люди не так мобильны, как птицы, поэтому соловьи улетели, а я осталась.  Собаки тоже остались. Я надеялась, что со временем они привыкнут к моим перемещениям за забором, смирятся с жизнью  в тесных вольерах и будут лаять дозированно, вполсилы,  например, утром перед едой и вечером  перед прогулкой. Тогда я ещё не знала, что у собак охотничьей породы нет другой радости в жизни, кроме охоты, поэтому хотя бы раз в месяц их надо вывезти в лес. И если  не ежемесячную охоту, то хоть ежедневную резвую пробежку им вынь да положь. А их даже на прогулку в ритме «нога за ногу» вывести не удосуживались: сосед частенько прибаливал, да и возраст уже не позволял ему бегать по лесам.

О болезнях хозяина собаки ничего не знали, поэтому продолжали требовать своё. Я пыталась войти в их собачье положение и смириться с бесконечным лаем, но получалось не всегда. Иногда мне хотелось самой накормить их, или прогулять, или убить, только бы они замолчали.

     А моё молчание в данный момент не помогло мне удержаться на бочке, и я свалилась. Упала удачно. А как иначе – земелька мягонькая, своими руками возделанная. Встала, отряхнулась, сбегала в сарай за лестницей, мимоходом сыпанула в карман мелкого гравия с дорожки и заняла исходную позицию над забором.

     Передо мной открылась невесёлая, а, если смотреть с куриной точки зрения, даже трагическая картина. Несколько уток неподвижно лежали возле дома, две курочки у гаража, помогая себе крыльями, безуспешно пытались встать на ноги, ещё три забились в  заросли малины у забора, и только  молоденький петушок из последних сил спасался бегством от обезумевшей от восторга собаки.

      Быстрая и непредсказуемая, как пуля со смещенным центром тяжести, она носилась по двору туда-сюда и, судя по её счастливой, улыбающейся морде, проживала лучшие моменты своей жизни. 

– Ну-ка, пошла в вольер! Брысь! Брысь! – заорала я и стала бросать в неё некрупные камешки. Меткость у меня ещё та, но, когда один из них всё-таки попал собаке в бок, она на миг остановилась и удивлённо посмотрела на меня. «Ты что, с ума сошла? Ты хочешь всё испортить?» – было написано у неё на морде. Ещё секунду глаза псины выражали искреннее недоумение, а потом она потеряла ко мне интерес, и погоня продолжилась. Я поняла, что, пока не перекусит лапки всем обитателям птичьего двора, не остановится. Что же делать? Я не могла спокойно полоть грядки и слушать предсмертные крики кур. А в том, что птиц ждёт печальная участь, можно было не сомневаться: кормил сосед своих питомцев отменно и, скорее всего, хотел вырастить из них не легковесных, мускулистых бегунов на длинные дистанции, а достойных, упитанных борцов сумо. То, что усилия Ильича уже сейчас дают положительный результат, просматривалось и в  широких птичьих грудках, и округлых очертаниях увесистых окороков. С одной стороны это хорошо, а с другой – плохо, потому что в таком виде они проигрывали собаке в скорости. Выводы напрашивались неутешительные: надо было срочно что-то делать. А что тут сделаешь? Стучать соседям в окна не имело смысла: машины во дворе нет –  значит, Ильич уехал куда-то. Загнать собаку в вольер  тоже не в моих силах – боюсь я её, да и перелезть через забор проблема: он шиферный, высокий и хрупкий. Выбрав у себя во дворе самый длинный орешниковый прут, я влезла снова на лестницу и, пытаясь создать курам зону спасения, недоступную для собаки, стала размахивать им. Получалось не очень хорошо, потому что удерживать толстый конец прута в руках и одновременно мотать тонким  в соседнем дворе,  было нелегко.

     – Ты положи его на забор, – посоветовал Василич. Я и не заметила, когда он появился за сеткой в своём малиннике. Дом Василича стоял на углу нашей улицы, поэтому он одновременно был и моим соседом, и соседом моего соседа Григория Ильича. – Сейчас Ильич подъедет, я ему уже позвонил, – добавил он.

     Я последовала его совету. Мне стало легче управлять длинной орешиной, но ситуация от этого ничуть не улучшилась. Похоже, птицы в стрессовой ситуации растеряли последние крохи мозгов, а собака решила, что наконец-то я поняла всю прелесть охоты и тоже собираюсь принять в ней участие. Повернувшись ко мне, она припала на передние лапы, несколько раз радостно взлаяла «Давай, мол, гони их в мою сторону!» и понеслась за очередной жертвой. Роль добычи в этот раз досталась самому маленькому петушку, и казалось, что судьба его предрешена, однако он решил бороться до последнего.  Как угорелый, носился он по двору, неожиданно резко меняя направление и срезая углы прямо перед носом у собаки. Отвага и резвость, а также необременённость лишним весом помогали ему некоторое время увертываться от собачьих зубов, но я понимала, что  долго так продолжаться не может. И вот, когда  собака уже схватила выбившегося из сил петушка за хвост, он, не раздумывая, как ящерица, пожертвовал им, то есть рванулся изо всех сил и вспрыгнул на мой прут, лежащий одним концом на земле.  Я, тоже не раздумывая, резко нажала на толстый конец этого прута. Сработал эффект рычага, и петушок взмыл высоко в воздух. « Вот так помогла! Сейчас прямо в пасть собаке опустится», – подумала я. Собака тоже так подумала. Она высоко подпрыгнула и тяпнула зубами. И только петушок думал иначе. Перекувырнувшись через голову, он подкорректировал своё падение, опустился на середину прута и, продолжая балансировать растопыренными крыльями, побежал ко мне.  Невзирая на моё испуганное «ой!», беглец вспрыгнул  на моё плечо, оттолкнулся от него и перелетел на наш двор. Я опешила. Собака, вероятно, тоже.

     – Ишь, ты! Эквилибрист, – засмеялся Василич.

Я тоже засмеялась, как оказалось, не к месту, потому что за соседской калиткой послышался отборный двухэтажный мат, и с увесистой палкой в руках во двор вбежал Григорий Ильич. Судя по особой витиеватости его ненормативной лексики, ему было совсем не до веселья.

     – Ах ты, скотина безмозглая! – закричал он, пытаясь врезать собаке по хребту. Бывший любимец, смекнув, что ситуация поменялась кардинально, что    роль дичи теперь отведена ему, поджал хвост и со всех лопаток понёсся к вольеру. Вслед полетела палка.

     – Спасибо, Василич, что позвонил. Мы к сестре на день рождения ездили, – нарядно одетый Григорий Ильич стоял посреди двора. К его наглаженным брюкам и новым туфлям прилип пух и куриные перья. – Вот скотина, почти всех потрепал, – огорчённо добавил он, подсчитывая потери.

     – Один петушок к нам перелетел, – я попыталась хоть как-то утешить его.

     – Позже приду, поймаем. Сейчас надо переодеться, – добавил он и пошел в дом.

     Позже так позже. Тем более, что петушка нигде не было видно. Может, умер в кустах от стресса. «Говорят, птицы очень плохо переносят стресс», – подумала я и отправилась допалывать морковь.

     Оказалось, что я недооценила возможностей нервной системы кур, потому что к вечеру петушок выбрался из зарослей заброшенного участка моих соседей слева и, как ни в чём не бывало, направился к нашей мусорной куче.

     Вскоре подошёл Ильич, и мы с ним попытались отловить беглеца. Но не тут-то было – не зря его так долго не могла поймать собака.

     – Настоящий энеджайзер. Прямо как в рекламе! – сказал запыхавшийся сосед. Он обеими руками опирался на черенок лопаты, при этом ногами основательно утрамбовывал  мою цветочную грядку. Я поняла, что ещё чуть-чуть и с трудом добытая мною  сортовая астильба «Сестра Тереза» погибнет. – Пускай тут у тебя пока побегает, сын подъедет – поймает, – добавил он.

     Я согласилась не раздумывая. Мне было ясно, что если мы продолжим наше сафари  по огороду, то мне придется попрощаться и с «Сестрой Терезой», и с «Элизабет Блум», и с многими другими дорогими моему сердцу и кошельку цветами.

     Вечером, за ужином, рассказала всё произошедшее мужу.

     – А почему хоть эквилибрист?– поинтересовался он. – Судя по твоему рассказу, петух скорее канатоходец. 

     – Это Василич его так назвал, и потом, если бы ты видел этот кувырок в воздухе… –  я засмеялась.

     – Смотри, чтобы этот эквилибрист твои грядки вдоль и поперёк не перекопал, будешь потом горевать, – муж своим замечанием поубавил мне веселья, и я отправилась посмотреть, чем занимается в огороде виновник моих будущих горестей.

     На сад-огород уже опустились ночные сумерки. Они принесли с собой прохладу и покой. Затихли деревья, замерли цветы. Вечером я хорошенько полила все растения, и теперь в саду пахло влажной землёй и свежей зеленью. Осторожно передвигаясь по узким  дорожкам, я  прошла вглубь. Поздние нарциссы робко выглядывали из-под яблонь. Они заканчивали своё цветение и благоухали уже не в полную силу, навязчиво и резко, а, как слегка выветрившиеся духи,  издавали аромат, мягкий и нежный. Матово светились в темноте и слегка покачивались под собственной тяжестью бокалы ранних белых тюльпанов, и таким же белым бокалом, только большим и неподвижным,  показался мне сидевший на сливе петух. Я рассмеялась: надо же – устроился, приютился, тюльпанчик новоявленный.

     Я вспомнила, что гряды с молодыми, неокрепшими ростками моркови, свеклы, салата и прочего нежного овоща у меня всегда до середины лета прикрыты ветками прошлогодней малины. И хотя укрытие это было не от птиц, а от Шурочкиных  женихов, вряд ли петуху понравится копаться в колючих ветках. Значит, тотальное разорение моему огороду вроде бы не грозит, решила я и  успокоилась.

     Стоило мне подумать о Шурочке, как она тут же появилась. Черно-белая пушистая кошка выписывала передо мной круги и восьмерки, урчала и бодала головой мои ноги. Она поселилась здесь давно, когда на участке был только сарай, а нашего дома ещё и в помине не было, поэтому считала себя полновластной хозяйкой этой территории и несколько раз за летний период принимала на огороде  своих поклонников. Вот они, поклонники-то эти, и устраивали на взбитых моим тяжким трудом грядках междоусобные бои и рыцарские турниры. Кошачья шерсть и подшёрсток летели в разные стороны, а вместе с ними летели  и посеянные мною уже проклюнувшиеся семена, и мои надежды на урожай. Бились коты так яростно, что иногда я даже боялась вмешиваться в их разборки, ну если только прихватив с собой длинный дрын.

     Что делать в такой ситуации? Кошка не виновата – природа требует своё. Не гнать же её со двора, учитывая, что она, как и всё живое, имеет право на любовь, да и муж мой к ней очень привязан. Он считает, что пользы от неё для огорода всё равно больше, чем вреда. В некоторых аспектах  я не могу с ним не согласиться: именно кошка частенько приносит и выкладывает около крыльца на всеобщее обозрение пойманных ею в огороде мышей. Смотри, мол, хозяин на дело лап и зубов моих, цени.

     Хозяин ценил и кормил кошку исправно, поэтому пойманных мышей она никогда не ела. И правильно делала, так как соседи, у которых было хозяйство, частенько травили крыс и мышей ядом.

     Я подумала, что петушку у нас в огороде уж точно нечем отравиться будет, ему-то и есть особо там нечего. Оказалось, было бы желание – еда найдётся.

     Петух жил у нас уже второй месяц. Каждое утро он тщательно инспектировал  мусорную кучу и помойку. В помойку попадали все пищевые отходы, а в мусорной куче –  копни чуть глубже – и упитанные дождевые черви, и упругие, откалиброванные личинки майского жука встречались так часто, что всеядные туземцы точно позавидовали бы такой петушиной диете. Потом он отправлялся с инспекцией на невозделанный соседский участок: бабочки, жучки – всё шло в ход. Вернувшись домой, и, запив трапезу водой из чана, он устраивался где-нибудь неподалёку и терпеливо ждал, пока я перестану, пытаясь объять необъятное, хаотично носиться по огороду и займусь наконец-то какой-нибудь одной грядкой. Тогда он выходил из своего убежища и медленно приближался ко мне. Высоко приподнимая блестящие, как хорошо начищенная медная пряжка солдатского ремня, ноги, он с осторожным достоинством вышагивал по борозде. Его голова, как у военного летчика, в поисках врага обозревающего окрестности, вращалась на триста шестьдесят градусов. Глаза смотрели зорко и подозрительно.

      – Ко? Ко-ко-ко? Как дела? Как здоровье? – спрашивал он меня. – Как Путин? Как Абама? У кого рейтинг выше? – интересовался он, и я должна была ответить. Хоть что-нибудь. Просто подать голос. Тогда петух понимал, что я – это я, успокаивался и совсем безбоязненно подходил поближе. У меня для него всегда было заготовлено лакомство – кусок булки или варёная картошка. Получив желаемое, петух с булкой в клюве деликатно удалялся в сторонку, а тяжёлую картофелину расклёвывал тут же, так сказать,  не отходя от кассы. Иногда  он пытался клянчить ещё, но два раза «кыш!» повторять ему было не надо. Он отлично разбирался в интонациях моего голоса.

     Когда становилось жарко, петух забивался под сложенные штабелем доски или взлетал на вишню и оттуда следил за мной. Он знал, что после окончания работы я специально для него  переверну одну доску из тех, что лежат на центральных дорожках, и тогда, забыв  всякую осторожность, бежал ко мне. Там, под доской, его ждало угощение –  жуки, червяки и мокрицы. Ждало, правда, недолго.

     – Эх, Петя, если бы ты с таким же удовольствием уминал ещё и слизней,  цены б тебе не было, – говорила я ему.

     Позже выяснилось, что ему и без поедания слизней цены нет. Я вдруг заметила, что Шурочкины женихи перестали появляться на моих грядах. Шум кошачьих разборок частенько слышался в зарослях неухоженного соседского огорода, но на открытом пространстве коты не появлялись. Оказалось, что гоняет их с моих грядок петух.

     Однажды  рано утром  я собственными глазами видела, как, вздыбив перья и развернув на всю ширину крылья, он бросился на чужого кота, вскочил ему на спину и даже проехал на нём чуть-чуть.

     Я зауважала петуха. Выделила ему под еду индивидуальную посуду  и пищевые отходы больше не выбрасывала в мусорную кучу. Нашла в гараже старую крупу, которую всё забывала отдать соседским курам, и  стала сыпать её петуху  возле вкопанного в землю чана с водой. Пшено и манка пришлись очень кстати.  Петух был непривередлив, ел всё подряд. Гуманитарную помощь в виде крупы он приветствовал степенным и  довольным кокотанием: «Ко-о-о. Ко-ко-о-о… Давай, подсыпай, подсыпай».

     Но однажды на этой почве случился неприятный инцидент. То ли Шурочка захотела пить, то ли, просто заинтересовавшись, что это там такое вкусное возле чана поедает петух, подошла поближе и  Петя, никогда ранее не покушавшийся на нашу кошку, вдруг накинулся на неё, как орёл на добычу. Я не успела  вмешаться вовремя, и орущая кошка с оседлавшим её петухом метью понеслась к крыльцу.

     А на крыльце сидел мой муж. Он только что пришёл с работы, сидел себе спокойно, никого не трогал и прямо со сковородки доедал жареную картошку. Степень его возмущения поведением петуха была такой, что он вскочил, нецензурно выругался и изо всей силы запустил в него сковородкой.

    Рассеивая картошку в разные стороны, Челябинским метеоритом просвистела сковородка над головой у Пети и рухнула в смородиновый куст. Петух же со скоростью юлы развернулся на сто восемьдесят градусов и, сверкая золотыми чешуйчатыми  ногами, бросился спасаться в огород.

     – Еще раз увижу, что гоняет кошку, убью, – предупредил муж петуха. Или меня?  – Чего он его никак не забирает? – спросил он, имея в виду Ильича.

     – Так он в руки ему не даётся, – я добыла сковородку из куста и, черпая одной рукой воду из бочки, пыталась ополоснуть её.

     – Тогда сама поймай и перебрось к ним через забор, – настаивал муж.

     – Да он и мне не очень-то дается. И не мешает он нам особо. Чужих котов с огорода гоняет. Куры плохо видят, в этот раз и его, вероятно, зрение подвело, вот он Шурочку с чужими и перепутал, – защищала я петуха.

Пресловутая Шурочка, выбравшись из смородины, ходила кругами и подбирала выпавшую из сковородки картошку. Ела она грустно, без аппетита, всем своим видом показывая, какая она несчастная и покладистая. Смотрите, говорили её смиренные глаза и опущенный хвост, как  я, невинная жертва стечения обстоятельств, ем холодную картошку, хотя после такого стресса могли бы и мясца кусочек подкинуть. Муж не вынес этой душераздирающей картины и отправился в дом за угощением для кошки, а я пошла на поиски петуха.

     То, что петух совсем не белокрылый херувим, я не стала говорить мужу. Дело в том, что помидоры и огурцы я выращивала в тепличках, а кабачки росли на свободе, и вот эти самые кабачки очень полюбились петуху, он расклёвывал их совсем маленькими, можно сказать, в зачаточном состоянии. Я поняла, что при таком раскладе ни жареных «кэбов» с майонезом и чесноком, ни кабачковой икры на зиму у нас не будет. Что делать? И к петуху я уже привыкла, и свой зимний рацион менять как-то не хотелось. Пораскинув мозгами, я нашла выход: разрезала пластиковые бутылки коричневого цвета вдоль и обернула ими кабачковые зародыши. И петуха не соблазняют, и растут быстрее. А как дорастут до нужного размера – бутылку снимаю и кабачок срываю. Можно и не срывать, петуха интересовали только совсем юные экземпляры.

     Ещё его интересовала земляника, правда, уничтожал он её не так тотально, как кабачки. Идет по борозде рядом с грядкой, насмотрит себе подходящую ягодку – клюв! – и, как ни в чём не бывало, дальше пошёл. И вид у него такой невинный-невинный, совсем непричастный к поеданию ягод: я, мол, что? Я  ничего, и не еда это вовсе, а необходимая для поддержания здоровья витаминно-минеральная добавка. Как можно отказать птице в жизненно важной добавке? Так что с незначительной потерей урожая земляники я смирилась.

     А Ильич похоже смирился с потерей петуха. Только один раз спросил он меня, жив ли он ещё. Летом мы с Ильичом видимся редко, потому что земли у него рядом с домом мало, и он завёл себе на окраине города дачу, где и пропадает днями и ночами. На вопрос о петухе я ответила, что  жив, но рассказывать о том, что  он значительно подрос, что его серёжки, бородка и гребень налились ярким румянцем  и выглядит он совершеннолетним петухом-красавцем, я ему почему-то не стала. Впрочем, он и сам об этом догадывался, потому что петух стал петь по утрам. Петь голосисто и звонко. Вот его-то пению совсем не мешал собачий лай. «Знаем мы этих пустобрёхов! Нас просто так, на «гав-гав» не возьмёшь», – говорил бравый вид петуха. Перед пением он приосанивался, сосредоточенно прикрывал глаза, чуть-чуть растопыривал крылья и громко, четко, по слогам выводил: «Ку-ка-ре-ку-у!» И ещё раз повторял, и ещё, и ещё. Он выпевал свою вроде бы однообразную песню так радостно и самозабвенно, что утро просто не могло не наступить,  не могло оно не откликнуться на чистый, бесхитростный призыв петушиной души. С соловьиным пением, конечно, не сравнить, но, как ни странно, моя душа живо откликалась на петушиную радость. Я чувствовала, как лицо непроизвольно расплывается в улыбке, а гордость собственника так и распирает мою грудь, как будто бы это жизнеутверждающее пение не подарок матушки-природы всему петушиному сообществу, а моя личная заслуга.

     Между тем петух хорошо усвоил урок со сковородкой и больше никогда не приближался к дому, а, если муж выходил в огород помочь мне, сразу же прятался под доски. Если же я работала одна, то следил за мной неотступно. Он не путался у моих ног без дела, не мозолил глаза, но стоило мне поднять голову, я сразу же видела расположившегося неподалеку петуха. А стоило опустить руку в карман и позвать его, он мчался за угощением со всех ног. К той поре он уже знал, что его зовут Петя.

     Наступил конец сентября, и я решила отдать петуха одной моей знакомой, у которой без «хозяина» маялись десять «неприпученных», как она говорила, курочек. Она, конечно, мечтала завести цветного петуха, но я ей так расписала достоинства моего Пети, что она согласилась и на белого, и даже обещала дать мне за него два десятка отборных  домашних яиц. Я ещё подумала, что отнесу их Ильичу, ведь петух-то изначально принадлежал ему. Но, как оказалось, у Ильича на петуха были свои планы.

     Однажды рано утром я пошла в огород, собрать последние мелкие помидоры. Срываю, кладу в ведро и вдруг понимаю, что что-то не так, как всегда. Вроде бы чего-то не хватает. Осмотрелась: Пети нет. Я позвала его – нет. Вытащила из кармана булку, покрошила – нет. Встала на колени, заглянула под доски – нет. Пошла в конец огорода, к сливе, на которой он всегда ночевал, и только тут заметила в углу, у забора, разбросанные по траве белые перья. Кто-то гонял петуха ночью. Собаки? Хорёк? Я обыскала весь свой огород. Затем продолжила поиски на заросшем травой соседском участке, но так нигде и не нашла продолжения разыгравшейся ночью драмы. Я расстроилась, взяла ведро с помидорами и пошла домой.

     Вечером, перед тем, как попить чая и лечь спать, я вышла покормить Шурочку, тут-то меня и окликнул Ильич, его голову я с трудом рассмотрела в густом вишеннике над забором. Подошла поближе.

     – Сын вчера приехал. Поймал-таки петуха, – радостно сообщил он мне. – Знаешь, неплохой петух вырос, мясистый и печень такая нежная. Еле-еле он его поймал. К забору прижал, а тот клюётся, крыльями лупит, когтями дерёт, тогда он его граблями, граблями … – сосед вдохновенно, с явным удовольствием живописал историю поимки петуха.

     Я опустила голову. Мне не хотелось слышать подробности охоты на Петю.

     – Хочешь, тебе полтушки отрублю? Уже готовой, ощипанной? –  Отсутствие с моей стороны интереса к ловле петуха Ильич понял по-своему.

     – Не надо, – отказалась я. Мне не нужен был петух Петя в виде ощипанной тушки. Он мне нужен был живой. Я не стала пить чай. Я пошла к себе, легла на кровать и заплакала.

     «Мы в ответе за тех, кого приручили – всем известная цитата», – думала я утром, собираясь в огород. Вроде бы всё ясно и понятно: заботься, люби, не бросай того, кого приручил. Но это был не мой петух, это не я Петю приручила, это он меня к себе приручил. Что же делать, если не ты, а тебя приручили?

     – Что делать? Что делать? Дальше жить, – ответила я сама себе и отправилась в огород привыкать к одиночеству.

 

                             15.02.2015.   

 

 

                                                                                             Каждый сам по себе

    

     Прикрывая нос варежкой, я бежала к автобусной остановке. Мороз, немного сдавший свои позиции к обеду, снова набирал силу. Я люблю зиму, но не люблю, когда так холодно. У меня мёрзнут руки и ноги. Особенно руки. «Надо купить вязаные перчатки и надевать на них ещё варежки», –  думала я, подбегая к немудрёному строению. Там,  в самом защищенном от ветра углу, на лавочке сидели два человека. Я хотела спросить у них, давно ли был автобус, но подошла поближе и раздумала.

     Это были бомжи. Неопределённого возраста женщина, одетая в куртку на синтепоне и мохеровую, бывшую когда-то пушистой, а теперь свалявшуюся, шапку, не вставая со скамейки, притопывала ногами.  Сапоги на ней вроде бы тёплые, зимние, но ни трикотажная растянутая юбка, ни тонкие колготки не защищали от холода. Я видела, как дрожь пробирает её колени и плечи. Мужчина был одет куда теплее – «дутая» куртка, драповые брюки, войлочные сапоги. На голове у него красовалась почти новая норковая шапка. Красовалась, правда, недолго. Мужчина спал, и голова его клонилась всё ниже и ниже.  Оп! – и шапка падала на снег. Женщина вставала и водружала её на место. Через минуту всё повторялось.

Когда головной убор оказался у ног его владельца в третий раз, терпение у его спутницы закончилось. Она прислонила своего друга спиной к дощатой стене остановки и напялила ему на голову шапку так низко, как только могла. Мужчина на это никак не отреагировал. Глаза его были закрыты, рот приоткрыт. «Жив ли он?»  –  подумала я и спросила об этом у женщины.

     –  Живой! Отойдёт! Не первый раз, – она снова встала и подтянула перчатки спящего повыше, поближе к рукавам куртки. – Чтоб не дуло, резинка совсем растянулась, – пояснила она мне. – Сам виноват, нечего было трендеть что попало. Дотренделся –  вот и выгнали. Теперь иди куда хочешь,  – продолжила она, сняла варежки и похлопала ладонями себе по щекам.

      Бодрящие похлопывания не вызвали никаких видимых изменений у неё на лице. Оно было бледное, несвежее, поношенное. Синяк под левым глазом тоже был несвежий, фиолетовый у нижнего века, ближе к щеке он терял фиолетовость и переходил в желтизну. Вероятно, синяк был для женщины привычным явлением и по её разумению вполне гармонировал с яркой помадой на губах и тонко выщипанными бровями.

     –  Что смотришь? Некрасивая? Были когда-то и мы рысаками! – она встала, потопала ногами и снова села, сжавшись в комок.

     –  У тебя нет сигаретки?

     –  Я не курю.

     –  Жаль. Час, наверное, тут сидим, а сигареты ни у кого нет, – она снова сунула кисти рук себе под мышки.

«Господи, –  подумала я, –  сидят целый час на таком морозе. Скорей бы автобус».

     Мимо пробежала стайка подростков. Головы втянуты в плечи, чёрные вязаные шапки надвинуты до бровей. Ишь, как понеслись, видать, и им не жарко.

     – У тебя не найдётся чего-нибудь поесть? – снова прервала мои размышления женщина. Я шла с работы и думала купить продукты в магазине у своего дома, но тем не менее открыла сумку и достала тыквенные семечки.

     –  Вот. Семечки есть. Угостили, – я протянула ей пакет.

     –  Ха! Ха! Ха!– женщина громко засмеялась. – Семки –  это самое то, что надо! –  Она снова залилась смехом.

«Я понимаю, что семечки не мясо, но это лучше, чем совсем ничего», –   подумала я.

     –  Смотри сюда, – она подошла ко мне поближе и показала свои зубы, вернее, их катастрофическое отсутствие, – зубов-то – раз, два и обчёлся, щелкать нечем. Всё равно спасибо. Вот и автобус идёт, – она кивнула головой в сторону подходящего автобуса.

     Он притормозил и, раскачиваясь в скользкой накатанной колее, немного проехал юзом. Я проворно забралась в переднюю дверь, бомжи, думаю, вошли в заднюю. В салоне автобуса было не жарко, но теплее, чем на улице. Я сняла варежки, достала деньги и только тут увидела, что на задней площадке  бомжей нет. Они остались на остановке. Почему? Чего они ждут? Я посмотрела в окно. Вечерело. Лёгкая  позёмка вспархивала с покатых снежных спин сугробов и мелкими перебежками неслась вперёд, заполняя все  неровности, делая пейзаж вокруг одинаково гладким и белым. «Почему они не сели в автобус? Они же совсем окоченели! А куда им ехать? – мысленно разговаривала я сама с собой. – Поехали бы на вокзал, погрелись бы. Там  не пускают без билетов или деньги платить надо. Да у них же денег не было на проезд! Надо было дать им немного денег. Точно! Дать денег! Взять с собой! Покормить, обогреть и приютить на ночь или на зиму, а лучше на всю оставшуюся жизнь!» – злилась я непонятно на кого. Дались мне эти бомжи! В конце концов у нас есть милиция, органы соцзащиты. Есть государство, которое должно заботиться о своих гражданах!

     –  Женщина! Вы собираетесь обилечиваться? Вот так и норовят все задаром проехать, – кондуктор сурово сдвинула крашеные брови. Размашисто нарисованные брови, щедро нарумяненные щеки и  красный, вероятно, от холода, а может, и от чего другого, нос делали её похожей на снежную бабу. Я протянула деньги.

     – За всё в этой жизни надо платить, – философски изрекла она и, видимо желая продолжить беседу, уселась рядом со мной. Мне не хотелось разговаривать. Я отвернулась к окну.

     Мы проезжали центральную часть города, где все первые этажи были заняты под магазины. Как в калейдоскопе,  у меня перед глазами мелькали рекламные щиты, новогодние гирлянды, наряженные елки, выставленные в витринах праздничные подарки и игрушки. На улицах стало многолюдно. Все куда-то торопились. Люди заходили в магазины, выходили из них, садились в машины, в автобусы, о чем-то говорили друг с другом, смеялись, спорили, тащили за собой сани, вели за руки детей, несли сумки, лыжи, ёлки...

Издали эта человеческая суета казалась чем-то, имеющим смысл, упорядоченным и нужным, и сами люди казались винтиками хорошо отлаженного механизма, где всё взаимосвязано, где важна каждая  деталь.

     Но я-то знала, что всё не так. Я-то знала, что никому ни до кого нет дела. Каждый сам по себе. Каждый сам по себе.             

                                                                                                                                 

                                                                                                                                                                                                                              2010г.     

Клеопатра

        

        Радостное оживление и суета царили у нас дома. С утра во двор, едва протиснувшись в узкие ворота, въехала машина, и теперь мы грузили на неё мебель, тюки и коробки. Мебель носили папа и наш сосед дядя Фёдор, тюки – мама, а я – коробки, те, что полегче.

         Клёпа, юркая, беленькая собачка, не носила ничего - она носилась сама и путалась у всех под ногами. Хотя, если честно, я тоже путалась. «Валюха! Не стой в проходе, пришибу!» – кричал дядя Федя, проталкивая в дверь тяжёлый обеденный стол. «Валя, не трогай эту коробку, она неподъёмная», – это уже папа. «Валя! А не пойти ли вам с Клёпой в сад? Прогуляетесь и заодно яблок в дорогу соберёте, тех, что покрупнее», – вот и мама туда же. «Всем-то мы мешаем, они тут переселяться будут, а мы в саду должны прогуливаться», – с обидой подумала я. Но вот, когда мы вернулись с яблоками, мужчины объявили перекур, мама пошла на колонку за холодной водой, нам с Клёпушкой наконец-то удалось зайти в опустевший дом и осмотреться. Клёпа, пулей носившаяся всё утро и выдававшая на гора все свои таланты – кульбиты, прыжки, хождение на задних лапах, -  вдруг притихла. Она обошла и обнюхала пыльные углы, заглянула в пустое подпечье, выразительно посмотрела на меня (что, мол, это за бедлам такой творится?) и, не дождавшись ответа, поджав хвост, села у входной двери. Я подобрала крупную золотистую луковицу, вероятно, выпавшую из сетки. Луковица была тёплой. Грубочка, на которой она лежала, тоже была теплой, живой. Всё остальное – почерневшие по углам обои, треснувший и отошедший от пола плинтус, осыпавшаяся побелка в углу на печи – всё было чужое, мрачное, мёртвое. Грустная картина. Чуть не споткнувшись о Клёпу, вошла мама.

         – Валь, ты чего сидишь? Беги в сарай, сбрось с чердака веники, скоро едем.

         – Мам, а куда Клёпу посадим?

         – Никуда. Клёпа здесь останется. За ней баба Нина присмотрит.

         – Мама! – этого я никак не ожидала, – мы не можем бросить её!

         – Мы не можем взять её. В городе, там, где мы будем жить, совсем маленький двор. Даже будку поставить некуда.

         – Но мамочка, папа сделает ей самую маленькую будочку. Клёпа не сможет жить с бабой Ниной! Она совсем не любит собак, и... и может умереть скоро. Ты же сама говорила, что она «на ладан дышит». – Слёзы затуманили мне глаза, а когда я их вытерла, матери в доме уже не было, не было и Клеопатры. Её заливистый лай теперь слышался то во дворе, то за калиткой. Видимо, почуяв, что решается её судьба, она бросилась демонстрировать свою резвость, голосистость и крайнюю необходимость на новом месте жительства.

         В сарае пахло прелой соломой и куриным помётом. Я сбросила веники, легла на сено и заплакала. Мне вспомнился тот день, когда Клёпа появилась у нас.

         Это было осенью. Я возвращалась из школы. Солнышко припекало, как летом, домой идти не хотелось, и я, уложив тонкую куртку в ранец, завернула на стройку. Стройки как таковой еще не было, был только завезен кирпич и прорыты глубокие траншеи для подведения водопровода. Но для наших игр этого было вполне достаточно, поэтому после школы мы всей гурьбой частенько захаживали сюда. Забыв обо всём, играли в прятки,  войну,  догонялки, в общем, зарабатывали «на пряники» от родителей за то, что домой приходили поздно и грязные, как черти.

         В этот раз я припозднилась в школе и возвращалась одна. Ну, один особо не разгуляешься, поэтому я просто шла по краю траншеи и свистела. Я совсем недавно научилась свистеть, но мама не пришла от этого в восторг и свистеть дома не разрешила. А на улице мне сразу же сделала замечание баба Нина,  сказала, что свистеть нельзя – денег не будет. И вот  шла я у канавы и свистела в своё удовольствие. На этот свист и выбежала ко мне крохотная белая собачка. И откуда только взялась? Выбежала и сразу упала в траншею. Я испугалась, что она может покалечиться (яма-то глубокая), и прыгнула следом за ней. Но собака оказалась цёла-целёхонька, только из белой превратилась в черную. Боясь запачкать школьное платье, я несла её перед собой на вытянутых руках, а она смешно извивалась, попискивала и даже пыталась рычать и кусаться. Дома я вымыла её с мылом в тазу, покормила молоком и спрятала в коробке под кроватью.

В обед домой забежала мама. Она налила две тарелки супа – мне и себе, очистила с сала лишнюю соль и нарезала его тонко-тонко, как я люблю.

         – Мам, пообещай, что разрешишь? – я не садилась за стол.

         – Не дури мне голову! Садись, суп стынет, – ей нужно было бежать обратно на работу.

         – Мам! Ну, скажи, что можно, скажи, – канючила я.

         Мама торопливо доедала суп и вдруг застыла с ложкой у рта. Я оглянулась. Клепа выбралась из коробки и, стащив со спинки стула мамин платок, шла на кухню. Она останавливалась, прихватывала платок поудобнее и, высоко задрав голову, несла его нам. Я подхватила платок, отряхнула его и умоляюще посмотрела на маму.

         А Клёпа, потеряв одну игрушку, сразу наметила себе следующую. Ею оказалась мамина нога. Особенно заинтересовал её большой палец. Она присела, прицелилась, напала на него и стала грызть. Зубки у неё были маленькие, но острые. Мама тряхнула ногой, и Клёпа кубарем, как с горы, скатилась на пол. Да так и осталась лежать. Глазки на её весёлой мордашке блестели, лапки дрыгались, но подняться она не могла. Как будто бы не могла, а на самом деле она просто подставляла свой круглый животик – погладьте, мол, почешите. Я почесала. Мама тоже не удержалась.

         – Как назвала?

         – Клёпа, Клеопатра, – ответила я. Совсем недавно папа рассказывал мне про одну царицу, красивую и гордую. Мне очень понравилось её имя. Я повторила его про себя раз двадцать и запомнила. И вот оно мне пригодилось.

         – Ишь, как развалилась! Клеопа-а-тра. Царственная особа. А папа что скажет?

         – Мамочка, папа разрешит, он рад будет…он будет…

         – Да, да, он будет просто счастлив, – мама улыбнулась. – Потакает он тебе, балует, – строго добавила она, но я уже поняла, что Клёпин вопрос решён положительно. И тут Клёпа чуть не испортила всё дело. Добившись желаемого – ласки, почёсывания и признания членом семьи , –  она встала и поковыляла в дальний угол, где, смешно раскорячившись, присела и расслабилась. Хорошо, что мама уже ушла и не видела этого. С той поры Клёпа была моей самой лучшей игрушкой и подружкой.

         И вот теперь мы оставляем мою Клёпушку на престарелую бабу Нину, считай, на погибель оставляем. А сами едем в город, в новую, лучшую жизнь.

         – Валя, слезай, пора ехать, – мать держала в руках замок от сарая. – Не начинай! – строго предупредила она меня, заметив, что я снова собираюсь плакать.

         Мы с мамой забрались в кузов и уселись на огромные мягкие узлы. Папа сел в кабину к водителю. Машина, переваливаясь на ухабистой дороге с боку на бок, взбиралась на горку. Я смотрела на свой дом, на сад, на видневшиеся вдали луг и речку, и слёзы накатывались и накатывались мне на глаза. Мама сидела молча. На коленях у неё лежала сумочка с документами, и она, опустив голову, рассматривала то ли эту сумочку, то ли свои руки.

         И вдруг на лугу я увидела мелькающее белое пятно. Как будто заяц скачет. А может, не заяц? Может, это вырвалась, закрытая в сарае у бабы Нины, Клёпа и бежит огородами, догоняет нас? Но тут пятно исчезло. Наверное, мне привиделось. Вскоре дорога выровнялась, машина набрала скорость, и у меня перед глазами снова замелькали знакомые места – берёзовая роща, школа, клуб.

Мы остановились в самом конце деревни, у магазина. Дальше автобусная остановка и выезд на трассу. Водитель взял ведро и пошел к колонке, а папа в магазин. Потом водитель открыл капот машины и что-то долго там подкручивал, а папа помогал ему. Потом они с папой курили.

         – Едем. Чего кислая, Валюха-горюха? – папа стал на колесо, дотянулся до меня и пальцами посчитал мои рёбра, но я не улыбнулась, мне было совсем не смешно. Водитель вымыл под колонкой руки, и мы снова поехали.

         Но стоило нам завернуть на трассу, как я увидела Клёпу. Она догоняла нас. Пыль из-под колёс машины мешала мне хорошенько рассмотреть её. Но я видела, как она, выбрасывая вперёд свои короткие лапки, пластаясь, летит, несётся за нами. Видела прижатые ушки, раскрытую пасть и даже трепыхающийся флажок маленького красного язычка. Мне казалось, я слышу её горячее, частое, дыхание, казалось, она приближается и сейчас догонит нас.

         – Клёпа! Клёпа! – закричала я. Она услышала, прибавила ходу и вдруг споткнулась и, перекувырнувшись через голову, покатилась на обочину в кусты.

         – А-а-а, – я взвыла, как пожарная сирена, а мама, с трудом пробравшись между узлами, стала стучать по крыше кабины. Машина остановилась. Вышел папа. Я продолжала реветь в голос.

         – Что случилось? – спросил он у мамы.

         – Клеопатра вырвалась от бабы Нины. Там где-то, – она махнула рукой в сторону кустов.

         – Я сразу говорил, что надо взять её с собой. Устроили тут театр, прямо сцена из фильма, – папа шел на помощь к Клёпе, и всё бубнил и бубнил что-то себе под нос. Но Клёпа уже выбралась из кустов самостоятельно и, прихрамывая на все четыре лапы, ковыляла ему на встречу.

Он взял её, осторожно опустил в кузов, влез сам и сел на куль рядом со мной, а я встала, обхватила его за шею, прижалась к колючей щеке и всё плакала, и плакала, и благодарила его. «Спасибо тебе, папочка, спасибо», – говорила я. И всё никак не могла успокоиться. Тогда он своей жёсткой, всегда пахнущей табаком ладонью вытер мои слёзы и, как маленькую, посадил к себе на колени.

         Клёпа столбиком сидела у наших ног и неотрывно, любовно и преданно смотрела на нас. Полноценно вилять хвостом в такой тесноте у неё не получалось, поэтому она, как могла, извивалась всем телом и радостно повизгивала.

         Нас резко качнуло вперёд, назад. Машина наконец-то завелась, набрала скорость, и мы все вместе поехали в новую счастливую жизнь.

                                                                                                                

 
 
 
  • w-facebook
  • Twitter Clean
  • w-googleplus